Персонажи в событии:

Klavier
Ion Fortuna
Ivica Acinger
Информация события
Одежда персонажей
О локации
Предметы на локации
Статус события:
Завершён.
Время и дата:
3 Фиарнейр, Месяц Оттепели, 308 год. Примерно 22:00 - 22:59 (сумерки).
Погодные условия:
9°, без осадков.
Место действия:
Первый этаж Академии, Пустая комната 3.

Аннотация:

Возвращаясь этим вечером в стены академии из Умостья, куда Ион отправился по одним ему ведомым делам двумя часами ранее, он размышлял о многом. В том числе о новом, "горячем" пополнении их славной обители магии, веры, надежды и семейных ценностей. Среди них были любопытные экземпляры и волей случая Фортуне очень скоро предстояло встретиться с одним из них. Вот только речь в процессе встречи этой пойдет отнюдь не о семейных ценностях. Хотя... Почему бы и нет?

По пути на второй этаж Фортуна замечает воришку, чья совесть даже и не подумала заговорить, когда тот в наглую крал несколько буханок хлеба. Гешеанец как в воду глядел. Преступником действительно оказалась новенькая, но поздно, взгляд его уже захватил цель, а стопы определили вектор перехвата и, пожалуй, в этой ситуации не было бы никакой проблемы, если бы голод незнакомки довольствовался всего одной буханкой, а вызывающие манеры девчонки изволили заткнуться, смиренно принимая чувство справедливой вины. Однако все случилось иначе. Кровь, слезы, сопли, рвота... Все смешалось воедино, что едва не привело ситуацию к рукопашной, но едва ли она стала бы достойной альтернативой активации клятвенной метки, что на памяти Иона случалось впервые. Его действительно хотели убить. Ах, это давно забытое чувство. И было бы наивно полагать, будто гешеанец так просто спустит это негодяйке с рук. Око за око. Зуб за зуб. Ведь покусившись на жизнь Джина, она ненароком вручила ему права на свою собственную.

Ion Fortuna:БазелардБоевая мантия АкадемииДорожная сумкаКожаный сапогКожаный сапогКороткие брэМечМечПерчаткаПерчаткаПортянкиУдлинённые шоссыШаперонКвилон

Klavier:Большой шерстяной платокЛьняная рубахаМантия ученикаНагрудная повязкаПортянкиНабедренная повязка

Ivica Acinger:ЛапотьЛапотьЛьняная рубахаНабедренная повязкаПортянки

Большой шерстяной платок
Свободное шерстяное покрывало с бахромой, в длину достигающее 5 метров, выступающее в качестве одеяла от ветра и непогоды.
Предмет не восстанавливается. Прочность: 10/10 Заметка: Оставил на локации другой персонаж. Обратите внимание на дату эпизода - до момента "появления" предмета с ним нельзя взаимодействовать.
Яблоко (штука)
Маленькое и кислое зелёное лесное яблоко.
Предмет не восстанавливается. Прочность: 1/1 Заметка: Оставил на локации другой персонаж. Обратите внимание на дату эпизода - до момента "появления" предмета с ним нельзя взаимодействовать.

2 (изменено: Klavier, 01-02-2021 17:10:46) 7 572

Re: Хлеб и стекло. Осколки голодных надежд.

Минуло более трех лун с момента, как тело Клевер неподвижно стояло посреди полуночной мглы комнаты на третьем этаже Южной башни. И столько же прошло с того злополучного завтрака в Главном зале, на котором она так и не осмелилась притронуться к еде. Конечно, не считая того, что еда сама её "тронула": бунт, который был поднят из-за рыжей девочки-свечки, приобрёл невиданные масштабы, из-за чего и волосам Клевер досталось немного каши, которая и являлась её первой и последней пищей за прошедшее время. Вечером того же дня, "познакомившись" с соседом по комнате, Клевер и вовсе была вынуждена признать — это место пережевывает её, словно могучая змея, переваривая в своем безграничном количестве колец-коридоров болезненно худое тело бывшей бродяжки.

Урчание желудка становилось всё сильнее, а режущие боли в животе — невыносимее, выбивая из глаз слезы, а из губ — слабые стоны. Она, словно бродячая псина, в щенячьем возрасте выкинутая на улицу, научившаяся избегать "ласковых" рук, пряталась в закрытых кладовых огромного замка, полагая, что боль — это процесс искупления за грехи, коих она совершила не мало. Сдерживаемая злоба, тоска, одиночество среди сотен лиц, смятение и страх терзали разум девушки, рождая чудовищ в её собственных мыслях.

Сегодня же, привычно поднявшись с кровати задолго до первого блика медленно, в это время года, возвышающегося из-за горизонта солнца, Клевер, до онемения пальцев сжимающая в руке нож, который, как она верила, защитит от всего плохого в ночи, тихо прихватила вещи из сундука и выскользнула из комнаты. Она боялась спать, боялась хоть на миг закрыть глаза, видя Тьму там, где её не было. Выйдя в коридор, накинула на себя мантию (рубаху она и вовсе никогда не снимала), перевязала портянками ноги от щиколоток до колен. Она так и не научилась носить башмаки, которые им выдали при поступлении: слишком громкий звук, отраженный от каменных стен, будто издевался над девушкой, преследуя её, словно коготками цепляясь за сознание и заставляя оглядываться на эхо собственных шагов.

Весь день Клевер слонялась по коридорам и комнатам Академии, изучая доступное для неё пространство. Время от времени она замечала краем глаза девочку, которая то тут, то там попадалась ей на глаза.

"Кажется, я видела её в первый день. Или нет... Они все носят такие одинаковые лица" — подумала Клавир, в очередной раз замечая "призрак" белокурого ребенка с оттопыренными ушками. Её нервировала эта белесая тень, казалось, что за ней следят, выжидают, когда она оступится, когда притупит свою взращённую осторожность лишь бы придушить её в многочисленных коридорах, где её тело не так скоро смогут найти. Это было неприятно и раздражало.

Проспав большую часть дня в одной из пустующих комнат Западной башни, Клевер твердо решила что-нибудь поесть.

"Если я не положу в рот хоть что-нибудь, я здесь подохну," - девушка провела рукой по животу, пытаясь собраться с мыслями и привести в порядок кружащуюся голову.

Длинный коридор, ведущий мимо лестницы в Южную башню, привёл неофитку к высоким дверям Главного зала. С того дня она так и не осмеливалась войти внутрь, в страшных кошмарах вновь и вновь вспоминая это буйное стадо животных, для которых хватило одной "искры", чтобы взорваться и поджечь всех, не разбирая кто прав, кто виноват. Сейчас в зале было темно и пусто на сколько могли разглядеть глаза в проникающем через витражи свете луны, что вполне подходило под замыслы Клавы, будто тать в нощи, пробирающейся к боковому входу на Кухню. Приотворив небольшую дверь ("Слава Солару, открыто!"), девушка оступилась от бьющего в ноздри запаха пищи, вынужденная крепко ухватиться за стоящий близ проёма широкий стол со всякой утварью, попадавшей на пол и, частично, разбившейся. По желудку прошел ощутимый спазм, а во рту тут же появился горький привкус, заставляя девушку сглотнуть, что явно было ошибкой. Выблевав, казалось, все внутренние органы в так кстати нашедшийся под столом казан, Клевер вытерла лицо рукавом мантии и направилась на дурманящий запах вечерней выпечки, которая возвышалась неаккуратной горкой рядом с печным боком. Остался лишь успевший зачерстветь хлеб, но для той, что не ела несколько дней не было на свете прекраснее вида. Не раздумывая, Клавир схватила одну из буханок и сомкнула на ней зубы. Челюсть тут же свело судорогой на границе боли и приятной истомы. Не жуя, еле проталкивая кусок желанной пищи, который, в свою очередь, будто не желал быть съеденным, и не лез в горло, Клевер закашлялась, все еще ощущая во рту вкус того хлеба вперемешку с желчью.

"Нет, надо уйти, кто-то мог слышать..." — Она только сейчас заметила рассыпанные по каменному полу черепки сосудов, плошки и столовые приборы, которые и не заметила, как сбросила. —  "Та же сопля, что преследует меня, куда бы я ни пошла. Она точно доносчик, да, маленькая сучка на побегушках у этих господ."

Клавир достала широкий отрез шерстяной ткани, который не раз спасал ей жизнь, и принялась складывать в него буханки хлеба. Получилось не так много, штук пять или шесть, но больше она бы не смогла унести ослабевшими руками. Сложив края платка вместе и закинув получившийся мешок за спину, воровка, что уже не раз погорела на этом деянии, знакомым путем, стараясь более не издавать шума, направилась к Западной башне, к той самой комнатке в углу, которая сегодня ей была убежищем. Всю дорогу она оглядывалась по сторонам, неслышно ступая босыми ногами по холодному камню, немного покачиваясь из-за головокружения, но, по всей видимости, в столь поздний час все жители оплота Тьмы предпочитали закрыться за дверьми своих спален и думать о своих темных деяниях, погруженные в фальшивые сновидения о собственной избранности. Лишь единожды она будто слышала шум позади себя, но, быстро обернувшись и вытянув дрожащую левую руку со сжимаемым двумя пальцами ножом, так и не заметила ничего, что могло бы быть угрозой ей или её добыче.

Пройдя одну, а затем и вторую дверь, Клевер двинулась вправо вдоль стены, аккуратно её ощупывая, вспоминая в каком месте был выбит камушек: именно под ним можно было найти небольшое расчищенное пространство, которое ранее она себе облюбовала — со старыми досками, на которых можно сидеть или отгородиться от стены. В помещении не было окон, через которые бы мог пробиться свет, что вполне устраивало девушку, которая в полной темноте хоть и ничего не видела, но могла, не закрывая глаз, смотреть вглубь воспоминаний, рисуя их, будто по холсту, наслаждаясь тем, что её разум всё еще помнил хорошее и светлое время, когда она была счастливой и слишком маленькой, чтобы понимать суровость мира. В комнате было много разбросанной по углам старой, иногда сломанной мебели, покрытой плотным слоем пыли и тонкими липкими ниточками паутины, свидетельствовавшими о том ,что здесь давно никого не было. Возможно, о комнате и вовсе забыли, что казалось и вовсе для девушки большой удачей и знаком, что Солар всё еще приглядывает за её погрязшей во грехе душой.

Сев на пол, Клевер сбросила с плеча мешок со снедью и вытянула ноги, желая лишь потянуться и расслабиться, но мгновенно вскрикнула, схватившись за внутреннюю сторону икры, которая принялась пульсировать и каменеть под её руками. Крик желал бы вырваться и заполнить все коридоры замка вплоть до крыши, но девушка с силой прикусила губу, сжимая руками правую ногу, принялась бить по ней, изгибаясь, прижимать внутреннюю часть к прохладной гладкости пола, но это не помогало. Быстро размотав ткань, девушка приставила к коже тупое лезвие ножа, как учил Мэтр, любивший и ценивший целительную мощь кровопускания.

"Так я и умру, сука..."

3 3 382

Re: Хлеб и стекло. Осколки голодных надежд.

Может Солар всё еще и приглядывал за погрязшей во грехе душой, но в данный момент видимо отлучился по нужде. Воровка поняла это по протяжному скрипу двери, что медленно, будто во сне, отошла в сторону, уступая место широкой ленте рваного света, пробивающей коническую брешь в довлеющем мраке комнаты. Даже не шаг — шорох, второй. Заполонив собой дверной проем, Ион остановился, склонив голову на бок. Прислушался. Загнанные в угол преступники зачастую действовали отчаянно, в панике лишь усугубляя свое положение сопротивлением. И Джин был уверен, что сегодняшний вечер не станет исключением. Эта часть замка была тупиковой, как и все пустующие комнаты, обвивающие полу-кругом стены западной башни. Бежать было некуда. Именно поэтому левую ладонь гешеанина занимала рукоять развернутого вверх лезвием по линии тыльной стороны руки базеларда, а правая в расслабленном состоянии болталась вдоль тела. Полторы, максимум две секунды и он продемонстрирует ублюдку занимательный фокус с "хлопком в ладони". Ведь, как его убеждали парой дней ранее многоуважаемые Фольфганг и Дао, дерьмо случается. Иногда ученики гибли за знания и металл, что говорить о воре, покусившимся на одну из святынь академии — кухню. О, Фортуна с удовольствием полакомится подобным дерьмом, тщательно разжует совесть и выплюнет на стену как бесполезный мусор, что станет органичным дополнением к кровавым росчеркам на сырых камнях этого места. Это был кто-то из новеньких. Псы. Джин моментально смекнул, что с их шебутной компанией возникнут проблемы. Кто-то из них имел наглость воспользоваться ситуацией с искателем, чтобы скрасить ущербность собственных дней ресурсами академии, обворовывая в первую очередь своих же товарищей. Детей, имевших радость вкусить нечто более человечное опостылой каше на воде раз в квартал. Подобные люди не заслуживали снисхождения. Но к счастью для Иона, этот кто-то совершенно не умел воровать. Настоящие профессионалы действуют быстро, дерзко и нагло, проворачивая все таким образом, что в итоге ты сам остаешься должен негодяю. Максимально уверенно в себе. Но неизвестный, которого Фортуна случайно зацепил боковым зрением у самой границы главного зала, поступал с точностью наоборот. Его проблемы. И мешок за спиной, ровно как и предполагаемый маршрут, выдал того с головой. Джину даже было необязательно следить за ним. Бросив мимолетный взгляд на лестницу из-за угла и не отметив на ней даже намека на движение, он захлопнул ловушку. Глаза, наконец, адаптировались к мраку и Фортуна совершил шаг вперед, проникая в обитель воровки. Первое, что он сделал — обезопасил фланги периферическим зрением. Свет факелов за спиной Джина разгонял мрак по фронту, а значит оставались только тени по углам едва различимых серых стен.

-Я знаю что ты здесь. Выходи на свет. Медленно. — в речи Иона не было явной угрозы, но тяжесть его тона пригвоздила к полу пыль. Отстувие же конкретики в целях визита било в лоб бронебойной стрелой недвусмысленности подтекста. Он все знал. Он пришел. Именно за ней. Добрый вечер. И, пожалуй, единственное, что сейчас могло бы облегчить участь незадачливого воришки, было... Хорошее настроение Иона. Оно и вправду было неплохим, именно поэтому он был готов проявить к преступнику милосердие. Например, позволить ему самостоятельно выбрать какой руки лишиться за свой проступок. И, быть может, после этого даже выжить. Ну разве он не милосерден?

На мой последний вздох.
Ко мне явился бог.
И он мне сказал: стыдно кем ты стал.
И дьявол вслед за ним, рассеяв едкий дым,
Мне мораль прочел, что он ни причем.

4 4 785

Re: Хлеб и стекло. Осколки голодных надежд.

На мир вновь опускается ночь. Месяц оттепели вступает в права, и все дольше, все чаще тени-змеи не доползают до крыши черного замка до восхода луны. В ее свете, звездно-молочном, тихо, смиренно сгорают. Все теплей и длинней дни, и все больше работы уступает солнцу пузатый комнатный волшебник, Караффин. На сонных ветвях уже скоро будет чему шелестеть. Кое-что, понемножку там-сям. Всему свое время и всему своя мера. Рано жевать рябину — старая поедена, новая еще не цветет. Нельзя еще идти босой по коридору, замерзнут ноги. И листиков на ветвях пока нет — полный хор поющему ветру они не составят, на заглушат шагов. Поэтому, поверх портянок, вместо дневных деревянных башмаков пусть будут мягкие лапти, которые, получив в дар, хранила, и лишний раз, без надобности, не надевала. А вот без теплого сукна ученической мантии уже вполне можно и обойтись. Пусть плоть, купающуюся в водянистом голубом цветении, укроет лён рубахи, ласковый и невесомый. Светлые волосы, белые тонкие руки и лик, как молочное блюдце, приманку для кошки, нетрудно увидеть во мгле.

Обман предназначен ушам. Глаз следует опасаться.

На прощание с комнатой Ивица погладила круглую щеку Караффина, насытила капризные ладошки его теплом. Предупредила входную дверь, чтоб не скрипела, прижав указательный пальчик к губам. Открыла. Проскользнула. Растаяла в звездно-молочном лучистом лезвии, бесшумно упавшем на пол из дверного проема.

Теперь впереди был коридор. Ив нагоняла. Быстрым и тихим шагом. Ту, за кем не шла, но о ком знала. Странницу, разделившую эту ночь с ней, и, как сначала казалось, о том не подозревавшую. Девочка догадывалась, кем она была. Ну... Нет, не догадывалась. Просто уже встречала. В башне, где сама жила. У пустых комнат первого этажа. Одинокую с самого начала и поныне, прячущуюся в углу большого трапезного зала, словно в крохотной норке.

Не знала. Только встречала. Этого очень мало. Хотелось узнать. Хотя бы со стороны.

Но она никого к себе не подпускала. Всякий шаг словно был побегом, каждая комната — мышиной норкой. Неизвестная сновала между ними. Неизвестная, чье лицо Ив изучила немного за прошедшие дни, чьи спутанные волосы уже могла отличить от чьих-либо еще. А какие у нее глаза? А что у нее с рукой? Любопытство делало из Ивицы существо, которого она и сама, если бы увидела со стороны, наверняка испугалась бы. Изворотливый змей, из тени ползущий в тень, предупреждающий и огибающий всполохи света на темных стенах?

Нет. Игривый дух, как один из тех, что дружил с госпожой Октавией. Только он не пламя свечи, не светлячок и не поющая капля. Ребенок, из чьей груди растут цветы, пронзительно-синие. Вместо рук у ребенка серые крылья с волшебными перьями, что любят молчать в темноте — подарок мамы-совы. Пружинки-подушечки цвета перезрелой яблочной мякоти на мельтешащих стопах. Такой можно было вообразить себе ночную Ивицу тому, кто впервые заметил ее существование, пережил мимолетную встречу в ночном коридоре.

Но Ивица никакое не чудовище. И в самом деле не жуткий призрак. Она всего-лишь трусишка. Робкая и любопытная, научившаяся смотреть, не будучи на виду. Этот талант уже не единожды спасал девочку от скуки, а как-то раз уберег от идущей вслед, по самым пятам, смерти. Так она здесь и оказалась. Так и стала юной волшебницей. И теперь, наконец, нагнала свою неизвестную. Прижимаясь к углам и страшась света, ступала следом и наблюдала пугающие подробности жизни, в которую неизвестная никого не спешила посвятить. Кражу пищи, не ясно, зачем ей понадобившуюся. Голод, здесь, в стенах, где сыт был всякий, кто захотел бы. Болезнь. Боль. Слабость.

Ив видела не все, ибо скрывалась. Выхватывала из сумрака, что попадется, и сама ныряла в его объятия. Шевелила оттопыренными ушами, силясь напрячь их, узнать хруст хлебной корки между зубов.

А мышка не останавливалась. Все брела и скиталась от одной холодной норки до другой. В темноте она, как Ивице показалось, даже не пряталась, а жила. Все чаще мышка оглядывалась. Чуткая, осторожная. Видела Ивицу. Но, к удивлению, просто продолжала свой путь, пока не зашла в тупик незнакомой девочке комнаты.

Что же она там забыла? — вопрос застыл на приоткрывшихся от немого восклицания губах.

Но его пришлось отложить. Пришел кто-то еще. Его Ивица узнала. Он не будет играть по ее правилам. Позовет. И даже по имени. Если заметит, что, скорее всего, произойдет. Значит, настала пора стиснуть зубы и отступить, переборов тягу. На сегодня Ивица насмотрелась. Сегодня встреча, на которую она надеялась, которой искала уже несколько вечеров, все-таки состоялась.

Шажок назад. Нечаянно шаркнувшая по полу пятка может выдать, но... Тонкий белый силуэт уже скрылся за поворотом. Лишь гулкое эхо ветра, ждущего в коридоре и рассеченного волшебным пером, вздохнет. Встрепенется согласным ответом пламень далекого факела.

https://i.imgur.com/bAfuI8h.png

5 (изменено: Klavier, 02-02-2021 11:53:29) 2 852

Re: Хлеб и стекло. Осколки голодных надежд.

Сейчас бы Клевер с удовольствием наполнила этот мешок для поглощения дерьма парой вкусных булок, но останавливало то, что "мешок" держал в руках нечто острое, а хлеб был добыт честным трудом ("Ежели он такой уж ценный, что начищенное злато, то на кой ляд его положили без охраны?").

Чтобы не заорать, Клевер засунула в рот согнутый на левой руке палец и с силой впилась в него зубами, мысленно перебирая весь богатый словарный запас трущобной крысы, из которого в приличном обществе вслух произносились бы лишь предлоги.

"Скверна! Что он здесь вообще забыл ночью? Выискивает маленьких девочек и мальчиков, чтобы "наставить на пусть истинный", как говаривали в церковном приюте те, кто потом на жопе месяцами не сидел?" — Количество буханок хлеба было почти вровень с доступными ей для расплаты пальцами, что вселяло надежду на то, что ей благодушно оставят хотя бы один. Но это были её пальцы! Они вместе прошли долгий восемнадцатилетний путь и никогда не расставались (по крайней мере с большинством из них). Надо что-то делать, но здесь не было ни оружия, ни путей к отступлению, не считая того, который перегораживал собой нежеланный гость.

- Я знаю, что ты здесь. Выходи на свет. Медленно. — Клевер порадовалась, что она не пыль, и её минула участь быть пригвожденной к полу, но тон мужика был весьма далек от дружелюбного.

— Хуебленно, блять, — ругнулась воровка, смотря на небольшую лужицу крови под ногой — она не заметила, что всё же поранилась приставленным к коже ножом, хотя царапина не была глубокой и не помешает её отсутствующим планам, но боль от судороги начала мало по малу сходить на нет. "Может, если потянуть время, будет шанс убежать?" Перед ней, на расстоянии вытянутой руки всё еще лежал платок, на котором расположились буханки хлеба, который ей так и не удалось сегодня попробовать. "Успею сожрать хоть одну? А, бездна!..". Быстрым движением, чтобы не передумать, Клевер схватила одну из буханок и швырнула в сторону факела.

— Пожрать захотел, дядь? Ну так пожри, не стесняйся, у меня тут для всех гостинцев-то хватит, - еще одна булка полетела на свет, в то время как сама Клевер идти туда не собиралась. "Лядский хлеб, лядская Академия, лядские люди... Просто. Оставьте. Меня. В покое." С тихим стуком голова девушки прислонилась к деревянной доске, что закрывала холодную стену. — Хлеб ваш сраный вернуть? Дык, забирай и хоть подавись им, — сказала девушка, вновь привставая и бросая в черный силуэт буханку. — Дядь, исчезни, по-хорошему прошу, а? Я сейчас чем потяжелее бросаться начну, уж поверь.  — Вытерев скопившуюся на носу соплю рукавом уже начавшей каменеть мантии, Клевер попыталась всё же засунуть хоть кусок в рот — что б помирать было не так обидно. Но саднящее от сухости горло лишь свело, и девушка закашлялась, сплевывая куски на пол.

6 (изменено: Ion Fortuna, 06-02-2021 00:46:42) 3 999

Re: Хлеб и стекло. Осколки голодных надежд.

По мере адаптации зрения к мгле по углам, взгляд Иона все больше выхватывал аскетичные детали этого места. Вернее, их полное отстувие. Не считая горсти мучных изделий, что в беспорядке располагались на некой тряпке подле одной из стен. Периодически эти изделия поднимались в воздух и устремлялись аккурат в сторону закрывающего дверной проем гешеанина, но объем и масса метательных снарядов препятствовали развитию скорости, способной хоть сколь нибудь угрожать здоровью мужчины. Вскинув руку на уровень лица, Джин отбил первый из них тыльной стороной ладони, заставив буханку по касательной шмякнуться о дверной косяк и скрыться в просторах коридора где-то за спиной, а второй и вовсе поймать раскрытой ладонью, на реакции погружая цепкие пальцы в мучную мякоть. Шаг, еще один. Остановившись, Фортуна прислушался. Нечто острое, едкое, суматошное металось в пространстве совсем рядом у ног, так и норовя залезть в его разум недвусмысленностью откровенно грязных слов. Очень знакомое, от которого так и веяло далекой родиной. Точно, крысиный писк. В городах Гешеании было очень много крыс. И вот теперь один из таких зверьков завелся в академии. Серый, трусливый, ядовитый, — настоящий паразит. Что сейчас отчаянно пищал загнанный в угол, словно в неком голодном исступлении впихивая в себя остатки заветной добычи. Простого хлеба. Жалкое зрелище. Но Ион был разочарован. И в первую очередь в себе. Бросив сумку на пол, Джин опустился на колено и ослабил шнуровку. Женщина. Да, одна из новеньких. Почему то именно в академии подобное начало проявляться наиболее остро, но весь боевой запал Фортуны стремительно испарялся при общении с этими существами, словно терпкое вино, покидающее стеклянный сосуд бутыля сквозь случайную трещину. И, пожалуй, единственным местом, где он мог сопротивляться подобному, были стены тренировочного зала. Конечно у подобных принципов, которые при определенных условиях можно было бы счесть за настоящий психологический барьер, имелась своя история. Как и определенный ряд исключений, один из который в данный момент располагался не более чем в ярде правее гешеанина. И все же. Высвободив наконец сумку от пут, Ион принялся быстро перекладывать в нее похищенное. Одна буханка хлеба, вторая, третья. И все же, искоса наблюдая в этот час за объектом своей "охоты", Фортуна пытался напряженно осознать ту причину, которая не позволила ему сходу заняться перевоспитанием этой сквернословной чревоугодницы. Так или иначе, но все мысли гешеанина упрямо стекались в одну точку. К простому вопросу: зачем? По какой причине молодая женщина, которая уже несла на своей плоти уродливое клеймо преступника, решилась на подобный шаг вновь. Здесь. В стенах академии. Места, возможно обременяющего определенную часть населения скудностью своего быта, но однозначно не вгоняющее его в стойкое ощущение голода. Нет, только не голода, сколь ни была бы скудна местная пища. Ради горсти простого хлеба. Зачем? Что еще нужно сделать судьбе, чтобы дать понять этому осколку жизни, что путь который она выбрала однажды устанет проверять ее на прочность? Лишить ее грязного языка? Последнего уха? Новых пальцев? Или все-таки кисти? Это были вопросы, на который воришка не даст ответ. Не сможет. Поэтому Иону придется найти его самостоятельно. И лишь затем он решит, что будет делать с ним дальше. Последняя. Рывком затянув сумку, Джин развернулся корпусом к преступнице и в рваном свете далеких факелов мелькнуло лезвие базеларда:

-Занятные слова. А какие еще знаешь? — вогнав сталь оружия в небольшой ломоть, который очевидно остался после неистовой трапезы воришки, Ион отправил его в рот. Все, больше хлеба не осталось. Была еще одна буханка в коридоре, но он подберет ее на обратном пути. Позже. А пока же просто сидел и смотрел на этот обломок кораблекрушения прямо перед собой. Абсолютно игнорируя ее угрозы и даже не думая никуда уходить. И по невозмутимому виду этого мужчины Клавир было сложно понять, миновало ли ее самое страшное или наоборот — начиналось самое интересное?

На мой последний вздох.
Ко мне явился бог.
И он мне сказал: стыдно кем ты стал.
И дьявол вслед за ним, рассеяв едкий дым,
Мне мораль прочел, что он ни причем.

7 (изменено: Klavier, 06-02-2021 17:48:04) 6 076

Re: Хлеб и стекло. Осколки голодных надежд.

В помещении стало настолько светло для уже привыкших к темноте глаз искалеченной бродяжки, что резкая боль прошлась по зрачкам, заставив их сузится в крошечную точку с игольное ушко. Возможно, для вошедшего мужчины свет факела был достаточен лишь для того, чтобы разогнать мглу, но Клевер, всего на миг вперившейся взором в танцующие в жарком исступлении язычки пламени, поднесенные ближе, пришлось зажмуриться, прогоняя назойливую мошкару, яркими бликами наползающую под закрытые веки.

Рядом, совсем близко, что-то шлепнулось на пол, поднимая невесомое облако серой, бьющей в ноздри, взвеси. Едва-едва, потихоньку, девушка приоткрыла дрожащие веки, пытаясь в пересвеченном пространстве разглядеть то, как незваный гость быстрыми движениями натренированных рук убирает в мешок добытую ею еду. Взглянув в лицо тому, кто, несомненно, мог лишить её не только корки хлеба, Клавир попыталась отползти вглубь комнаты, волоча больную кровоточащую ногу по мелкому сору на камнях, но тут же уперлась спиной в деревянную панель. Он был настолько близко, что она могла бы увидеть облачка пара из его рта, если бы в помещении не было настолько душно и жарко. Или это ей лишь кажется?.. В любом случае, учитель вызывал у нее раздражение, волны тихой злобы окутывали Клевер, заставляя подрагивать ноздри. Слишком многое произошло за каких-то три дня в этом тёмном месте, слишком много для той, что годами проживала один день раз за разом: проснуться к вечернему колоколу, попросить милостыню на площади, поохотиться на вездесущих канализационных тварей, что лысыми хвостами, перед смертью, обвивали запястья, прежде чем безвольно повиснуть безжизненной тушкой со свернутой шеей; найти источник огня, поесть и лечь спать. Каждый день её был понятен, четок, без неопределенностей, коих Академия преподнесла с избытком.

Коротким движением мужчина затянул веревку на мешке и повернулся к Клевер, изучая спокойным взглядом, будто муху, настойчиво бьющуюся в окно.

-Занятные слова. А какие еще знаешь? - С губ девушки сорвался тонкий то ли крик, то ли писк, когда совсем рядом блеснул начищенной сталью клинок и, описав небольшую дугу, пронзил последний кусок хлеба, вогнанный твердой рукой. Ни на миг не закрывая больных, усталых, глаз, девушка следила за силуэтом, выписываемым оружием, а её сердце тем временем начало стучать в висках. Вот теперь ею завладела липкая, гаденькая субстанция под названием "страх". Вот теперь-то и началось самое интересное.

"Либо — ты, либо — тебя!" — возникла в голове паническая мысль, заглушающая состояние злобы, извлекая лишь животный инстинкт, требующий не допустить холодный клинок до своей плоти. Маленький нож всё еще был сжат у нее в руке, крепко, до онемения, впечатывающийся в кожу, скребущий её. "Давай! Ну!"

Будто со стороны, Клевер видела, как резко, без какого-либо промедления или дрожи, рука с зажатой полоской острой меди в сомкнутом кулаке, кинулась к лицу мужчины, находившегося так близко... На адреналине, за неутихающим набатом сердечного стука, под аккомпанемент треска сгорающей намотки факела, остриё вошло под нижнюю челюсть, лишь на жалкий миг замедленное подъязычной костью, но проникающее в полость рта, разрывая мышцы будто мякоть съеденного мужчиной хлеба. По руке, горячим, неимоверно густым потоком рубинового сока, хлынула кровь, заполняющая пространство вокруг узнаваемым плотным запахом железа, от которого кружилась голова. Его глаза были так близко, что Клевер видела, как в них, бескрайне черных в полумраке комнаты, бьётся остаток жизни, будто мышка, зажатая крепко в кулак, чувствующая сминаемые кости, разрывающие органы. Медленно. Постепенно. Вот уже белесая пелена тумана заволакивает его некогда цепкий, безразличный взор. И она смеется. Смеется. И вкус крови и желчи во рту разносится смрадом, накрывая её, поглощая радостным возбуждением. Будто ласковые, сильные руки сжимают горло на вдохе, подчиняют, заставляют отдаться и давят-давят-давят...

... Широко раскрыв в ужасе глаза, Клевер вскрикнула, обнаружив себя прислоненной к холодной стене с вытянутыми вперед босыми грязными ногами. Горло было сдавлено так крепко, что не хватало сил сделать вдох, словно жидкое пламя метущейся искры разило плоть изнутри, призрачно отдаваясь в ноздри запахом жженой плоти. Маленькие острые иголочки впивались в то место, где отчетливо виднелась метка клятвы, проникая вглубь, до шейных позвонков, словно тупой пилой пытаясь обезглавить ту, что лишь на миг впустила в себя крамольный липкий страх. Всё также крепко зажатым лежал нож в маленьком кулачке девушки, совершенно чистый, блестящий словно в насмешку. Резко, будто в руке лежала опаляющая плоть головешка, девушка откинула полоску меди, заскрежетавшую по холодным плитам, с легким щелчком врезавшись в противоположную стену крохотной комнаты-чулана. Подняв руки к лицу, Клевер видела те самые сгустки, тот поток, ту теплую нить жизни, что должна прятаться в теле, а не вне его. Моргнула, и наваждение прошло. А вот тошнота — нет.

Держа правой рукой обожжённое горло, почти чувствуя, как метка невыносимо медленно разрастается на коже, стараясь закрыть рот искалеченной ладонью, девушка пыталась сдержать поток, смотря полными слез и страха глазами на того, кто лишь миг назад отдавал последний вдох, последний взгляд свой отдавал ей. Но он был жив и всё также карие глаза смотрели на неё, живые, яркие. Согнувшись в сторону, содрогаясь всем телом под желудочные спазмы, под слезы, накатившие на глаза, щипавшие их, Клевер стошнило от жгучей боли, от нарушенной клятвы, от пережитого видения, от мерзости осознания, что в ней живет, что с ней сделало это место. Вина, злость, обида, страхи — всё изрыгалось из нее неровным потоком, тонкими нитями свисающей слюны, прозрачная, пузырьковая жидкость разбрызгивалась каплями по полу и одежде, по шерстяному платку и руке, что пыталась этот поток прервать. Уперевшись руками в пол, наклонив голову так, чтобы не встречаться взглядом, боясь того, что этом может вновь сотворить с ней, Клавир сплёвывала раз за разом копящуюся во рту дрянь, но не могла избавиться от паскудного чувства полного пиздеца.

8 113

Мастер игры:

Заявка на взаимодействие с:

Маленький нож в количестве x1 (оставление на локации);

была одобрена.

Внимание! Не пишите на этот аккаунт, администрация на него не заходит. Он создан лишь в технических целях для добавления Мастера в события.
Game Master

9 5 003

Re: Хлеб и стекло. Осколки голодных надежд.

Подступающая к стенам академии ночь была такой темной, а сидевшая перед ним преступница такой одинокой, что на мгновение Иону показалось, что этот вечер и впрямь растратит последние остатки томности. Ведь надежда на подобной исход была, она буквально кричала об этому гешеанину в лицо затравленным взглядом драного койота. Фортуна ожидал чего угодно: едкого потока брани, грязного плевка в лицо, намерения покалечить, убить, но реальность превзошла все ожидания. Своей искренностью. Важна лишь степень искренности, не так ли? И нельзя сказать что Джин не был готов к ней, однако эта девчонка продолжала удивлять своей глупостью, наглостью и откровенной провокацией смерти — но как мольбы, словно избавления от критической дозы безнадеги в крови, лишь на мгновение рождая и столь же стремительно умерщвляя в себе ту искренность — чистое и первородное, как сама природа, желание. Убивать. Мгла еще скрывала ее, поэтому он не смог рассмотреть нотки той заветной искры в обезумевшем взгляде, хотя отчетливо ощутил их по сгустившейся тяжелой атмосфере затхлой комнаты. Джину было хорошо знакомо это чувство. Забытое, далекое, теплое, как последние наставления матери в дальний путь, по-отечески властное, но с едва уловимыми нотками снисхождения, провожающего сына в последний путь — на войну. Чувства, что доподлинно не знал никогда, но представлял бесчисленное количество раз в собственных снах, как оправдание совершенным преступлениям в прошлом, как укрытие, за которым мог прятаться от самого себя: делай что должно, а сожаления оставь проповедникам.

Но реальность не собиралась читать ученице проповеди. Склонив голову на бок, Джину оставалось лишь бесстрастно наблюдать, как невидимый стальной обруч внезапно стискивает горло несчастной, выдавливая из утлой плоти коктейль из остатки пищи и смрадных соков под аккомпанемент конвульсивных спазмов ее желудка. Происходило нечто странное. Очевидно первокурсница сожрала настолько много хлеба, была настолько сильно голодна, что проталкивала его в рот абсолютно не прожевывая и на фоне стресса это вызвало у ее организма отторжение пищи. Она билась затылком о сухие доски позади, ее рвало, она захлебывалась собственными соплями, неистово царапая тонкую шею и возможно подобная картина нашла бы отклик в душе гешеанина ироничной справедливостью происходящего: "ну что, подавилась грязная сука?", если бы не догадка, резанувшая по глазам гораздо быстрее отлетевшего в сторону ножа, закономерной правдой. Метка. Ее активация. Явление весьма редкое в стенах академии, свидетелем которого Ион был всего раз. Поэтому происходящее было достойно того, чтобы как следует понаблюдать за "подопытной", собрать как можно больше информации, лишь затем, чтобы впоследствии потенциально использовать ее во благо учебному процессу и, естественно, истинному педагогическому "мастерству". Жестоко, но справедливо. Однако, в этом и заключался основной цимес ситуации. Кем бы ни была эта девушка при жизни, как бы низко не пала, желая обворовывать собственную обитель и искренне желая смерти своему наставнику, она обладала меткой клятвы академии. А значит была ее частью. И в данный момент эта академия "убивала" ее. Но опустив безэмоциональный взгляд, Ион коснулся им своего запястья. Собственная метка клятвы отозвалась таким ласковым и знакомым пониманием: делай что должен.

И он делал. Просто находился рядом и наблюдал как она подыхает. Сторожил ее последний вздох. Ведь сбор информации о метке в данным момент являлся наиболее ценным активом, поэтому Фортуна собирался как следует изучить ее нюансы и "потенциал", ни в коему случае не мешая естественному развитию событий. Выжать из этой ситуации максимум. Любыми средствами.

-Что такое? Подавилась хлебушком? Осторожнее надо. — наполнив вздох сочувствием, Джин опустил руку в карман мантии и извлек на тусклый свет факелов небольшое яблоко. Вся эта грязь пробуждала в нем аппетит. Мутная рвота, сопли, невероятно тягучие паутинки слюны, вываливающиеся из ее рта не успевшие перевариться куски грубого хлеба, слезы и струйка крови из раны в ноге смешивалась на полу в единый бульон, распространяя по воздуху непередаваемый аромат. Вонзив зубы в твердую плоть яблока, он с хрустом отломил кусок, медленно разжевывая его, позволяя каплям сока беспрепятственно катиться по уголкам рта. Но, будто спохватившись, будто позабыв о чем то важном, опомнился, приводя лезвие базеларда в движение и медленно разрезая кислый фрукт в руке надвое. Ну конечно, где его манеры?

-Хочешь яблочко? — хладная и отполированная до блеска, смоченное влагой соков кислого фрукта сталь опасно поблескивала в руках гешеанина, и казалось, стала только больше, ближе к искалеченной плоти преступницы. Но это только так казалось, ведь с начала их "знакомства" Фортуна не приблизился к ней ни на йоту. Он протягивал лакомство рукой, чистой, незапятнанной, такой искренней и заботливой, ведь, как однажды Ион сказал одной ученице: люди не делятся на плохих и хороших. Поэтому относится к ним стоит так, как они того заслуживают.

На мой последний вздох.
Ко мне явился бог.
И он мне сказал: стыдно кем ты стал.
И дьявол вслед за ним, рассеяв едкий дым,
Мне мораль прочел, что он ни причем.

10 114

Мастер игры:

Заявка на взаимодействие с:

Яблоко (штука) в количестве x1 (оставление на локации);

была одобрена.

Внимание! Не пишите на этот аккаунт, администрация на него не заходит. Он создан лишь в технических целях для добавления Мастера в события.
Game Master

11 (изменено: Klavier, 10-02-2021 12:31:35) 5 075

Re: Хлеб и стекло. Осколки голодных надежд.

Грязь на лице быстро засыхала, заставляя кожу невыносимо чесаться и зудеть, корки покрывали всю нижнюю часть лица от носа и спускались по груди, животу, бедрам, заставляя одежду липнуть к телу под тяжестью кусков непереваренной пищи и соуса внутренних органов. Её рвота попала даже в нанесенную ею рану на ноге, смешиваясь с тонкими струйками выступившей крови, являя собою суп из алого, желтого и зеленого цветов. Запах в комнате стоял удушающий, резкий, бил наотмашь по сознанию; амбре из кислоты, аммиака и гребанного хлеба.

"Какого рожна я согласилась приехать сюда? Сейчас бы висела себе в гиббете и в ус не дула." — думала Клевер, вспоминая тот день на площади перед самой казнью. Да, она испугалась. Она хотела жить и готова была продаться незнакомцу, единственному, кто протянул руку в толпе из уродливых, преисполненных злобой лиц. Еженощно она просыпалась от собственного скулежа, терзаемая жуткими воспоминаниями, но теперь, сидя в полумраке "темницы", что какой-то идиот назвал учебным заведением, эти видения не казались столь ужасными — это был бы выход, изящный в своей простоте. Сдаться. Так почему же она не смогла себе позволить решиться даже на это?

Горло всё еще сжигало пламя, но она могла дышать, впихивать в легкие этот сладковато-мускусный запах своих выделений, пыли и пота. Даже нотки сидящего перед ней гостя долетали до ноздрей. Мерзостные нотки мужского тела.

Решившись, Клевер всё же подняла глаза на сидящего напротив, и с отвращением отметила, что на сей раз в его глазах было меньше безэмоциональности, и куда гуще ощущался интерес.

- Что такое? Подавилась хлебушком? Осторожнее надо. — с издевкой проговорил мужчина, будто специально раззадоривая нечто в груди Клевер, словно знал о чем-то, ей недоступном.

- Дядь.. кх-кх.. - В горле было сухо, а губы болели от каждого движения, будто за каждое слово их разрезали поперек острым ножом. — Пошел на хер, а? — Её голос был необычайно тихим, сухим, хриплым. Будто каждый слог стоил ей неимоверных усилий (что, впрочем, было недалеко от истины). — Меня всегда радовали такие ублюдки, как ты, дядь. Вот ты сидишь себе в далёченьке, такой беси.. беспра... беспреса.. тьфу. Смелый, короче. А коли заточку-то к горлу приставить — тут же в штаны напрудишь, да, дядь? — Еще одна волна желчи подкатила к горлу, но девушке хватило ума на этот раз не сглатывать, а сплюнуть в сторону. Губы обожгло огнем и она тихонько пискнула от боли. Дышать с каждым разом было легче и на том спасибо.

Со взглядом полным гадливости и отвращения, Клев смотрела на то, как зубы мужчины впиваются в сочную плоть беззащитного яблока, слышала с какими чавкающим звуком он вонзается в лакомое нутро, а по уголкам рта течет сладкий нектар. И вновь этот сучий ножик в его руке. Глаза её вновь расширились, дыхание перехватило, садануло по коже огнем в месте ранее разросшейся метки. Не отдавая себе отчета в действиях, девушка попыталась резко вскочить с пола, но ослабленные, трясущиеся ноги лишь разъезжались под ней, голые ступни поскальзывались на влажном полу, а между пальчиков застревали размякшие куски пищи. Она с мокрым шлепком упала на копчик, больно ударившись им о холодный камень пола, от чего в комнате раздался уже не первый её вскрик.

- Хочешь яблочко? - в протянутой руке блестела половинка упомянутого фрукта, белесыми струйками истекавшая по пальцам.

В очко себе это яблоко засунь, а следом и зубочистку эту! — Со злостью выговорила Клавир, резко выбивая предложенное угощение из "заботливой" руки и кивком головы указывая на пугающее её оружие, одновременно со словами пытаясь уползти как можно дальше. — Ну чего ты ко мне прикопался, а, дядь? Извращенец что ли или здесь у вас порядки такие, глазеть, пока кто-то подыхает? А! Знаю! Может пока твою мамашу имели всем аулом, или из какой дыры такой "красавчик" взялся, ты подглядывал и елозил стручком между потных ладошек, да, угадала? Нравится смотреть, когда другим хреново, дядь? Грязь нравится?! — На самом деле девушка уже не могла остановить панический поток брани — он был как спасительный трос из бесконечно темного тоннеля, в котором она оказалась по милости своих "демонов" один на один со страхом. К горлу подступил очередной комок и, на этот раз, Клевер выразила свои чувства, харкнув в лицо сидящему напротив мужчины. Да, это был не тот изящный, блестящий на солнце радужными бликами, сгусток слюны, который учила её пускать одна из трущобных бродяжек, пока они лежали на соседних койках в лечебнице и изнывали от скуки. Но уроки даром не прошли, и действие достигло цели, покрыв лицо мужчины остатками её внутренностей.

— Ну так вот тебе подарочек, от чистого, мать его, сердца! — Резко вскочив (слава Солару и всем пресвятым, на этот раз ноги крепко стояли, зацепившись за выемки в плитах), лишь на краткий миг замерев от боли в ноге и головокружения, позабыв об испорченном платке, скомканной кучей валявшемся в эпицентре её извержения, Клевер рванула к спасительному свету факела, что чадил в соседней комнате, за единственной в этом помещении дверью, стоявшей нараспашку.

12 124

Мастер игры:

Заявка на взаимодействие с:

Большой шерстяной платок в количестве x1 (оставление на локации);

была одобрена.

Внимание! Не пишите на этот аккаунт, администрация на него не заходит. Он создан лишь в технических целях для добавления Мастера в события.
Game Master

13 8 237

Re: Хлеб и стекло. Осколки голодных надежд.

С первых минут "общения" с этой чернью, Ион дал ясно понять, что ни один из ее грязных плевков не достигнет цели. Не сможет. Кишка у нее слабовата. Что разводить на эмоции подобным дешевым способом скорее стоит челядь, соседствующую с ней на одной ступени эволюционного развития. Там, где-то в самых глубинах вонючих выгребных ям, у гнилых опор отводящих мерзость крупных городов акведуков. Человек же перед ней был на голову выше всего этого. Не имел ничего общего с ее привычным миром. Был гладко выбрит, свеж и подтянут. Одежда его лоснилась чистотой и плавностью глаженых форм. Обувь, как и лезвие оружия было выдраено до блеска, а накинутая на плечи мантия преподавателя с вороньей символикой на плече являлась самим олицетворением его эмоциональной стабильности. Монолитности. Превосходстве в силе, скорости, выучке и вооружении, правде за спиной и покровительством самой академии в насаждении этой правды, что саднящая глотка грязи в ярде прямо по курсу уже в полной мере успела прочувствовать на собственной дырявой шкуре. Кто она перед ним? Таракан. Нищенка. Что в слепом отчаянии тянет руку к равнодушному взгляду господина, проезжающему по светлым улицам Солариума в вычурной роскоши дорогой кареты, в то время как скрытая от посторонних глаз любовница у его ног медленно поднимает нежный ротик в попытках отыскать хотя бы толику признания, похвалы за всю ту глубину и старание ее оральных ласк. Но в ответ только равнодушие. Обыденность. Как само собой разумеющееся. Взгляду, что едва заметным движением пальцев с пренебрежением бросает в чумазое лицо случайной нищенке брезгливые капли власти: поди прочь — мусор.

Казалось бы. И разинув в бешенстве свой грязный рот, она стреляла в него в упор. Слепо, от бедра, абсолютно не целясь. Но покидая тетиву, смрадные стрелы ее собственного презрения по неизвестной причине стремительно теряли ход, в мгновение замедляя свой полет до скорости падения пышного снега в Эбнейре. Ион отчетливо видел их. Одну, вторую, третью. Как во сне, эти склизкие трассирующие линии острого запаха свежей рвоты. И будто нехотя отклонившись в сторону, словно поднимая нечто с пола, Джин пропустил две из них мимо, а третью, так и быть, поймал рукой. Тонкий ивовый прутик, теплый от разогретой эмоциями атмосферы и выделений организма загнанной в угол настоящей крыски. Сжал кулак и вниз посыпались обломки. Все? Но, кажется, Фортуна действительно увлекся и пропустил сокровенную атаку, направленную ему аккурат в сердце. Гешеанец дернулся и зрачки его от удивления слегка расширились. Да, это было удивление. Всего на долю мгновения, но именно оно самое. Которое нищенка вогнала ему сквозь пространство и время, со скрежетом проталкивая ржавый обломок металла меж пластинами великолепного Имперского нагрудного доспеха прямо в прошлое. В сердце. Покачнувшись, Джин отступил на шаг и рухнул на колени, проливая на залитый смрадом пол капли чего-то черного, тяжелого. Но это была отнюдь не кровь. И как финальный росчерк острия меча по горлу, как горячая пощечина на прощание — плевок в лицо. А потом бежать. Прочь. Столь изящная в своей жестокости и грязи.

Но долго. Неуклюже. Невыносимо тяжело она собиралась в путь, отыскав надежду лишь в финальном броске, который оказался действительно неплох. И в какой то момент Фортуна просто устал ее ждать, наблюдая с некой первобытной тоской во взгляде за затухающей энергией вращения половинки яблока в углу комнаты, что он протягивал ей всего мгновение назад. Он был разочарован меткой. И это все? А как же священная неприкосновенность жизни? Воздаяние плоти и душе, освобождающим первую от кожи, а вторую от греха, пламенем? Нет, это не могла быть вся правда. Гешеанец нутром чувствовал верхушку айсберга и сомкнув пальцы стальным обручем на голени пробегающей мимо воровки, одним движение обезглавил ее намерения, фиксируя помятое жизнью тело в пространстве. А затем медленно, будто во сне, безапелляционным рывком утягивая назад. Опорная ступня беглянки заскользила на собственной блевотине и тело окончательно утратило равновесие, с трепетом и страстью поцелуя доски о лицо, плашмя приземляясь на склизкий пол. Пинком вывернув ее наружу — запачканным лицом к черному потолку, он стал над ней, пригвождая ступней покалеченную ладонь к плитам, а вторую опуская на горло жертве. Хорошо, если она так просит... Он поделится с ней. Самым сокровенным. Самым ценным.

-Не аулом. Их было всего семеро, -Ион давно сбился со счета, сколько раз его мать пускали по кругу, насиловали селами, аулами и целыми городами. Как именно, насколько жестоко и насколько кусков разрезали после, бросая на съедение собакам. Устал. Нередко в ходе боя (как и до) противники прибегали к оскорблениям, порой самым откровенным, с целью выбить эмоциональную почву из под ног оппонента, спровоцировать на необдуманный шаг и получить преимущество. Именно поэтому Джин уже долгое время не чувствовал абсолютно ничего, сколь бы глубоко не засаживали в его сердце ядовитый клинок воспоминаний. Потому что оно было давно и безнадежно мертво! -И знаешь что я сделал? -Фортуна прищурился, наращивая давление ступни на горло девушки, блокируя тем самым любые слова в ответ, -Убил их. Убил их всех. Даже свою мать. А знаешь о чем жалею? — эта ледяная исповедь рождала в Ионе новые, уникальные ощущения. Будто вспышка разрушительного заклинания, запечатанная в кубе защитной оболочки. Дрогнула, выгибая четкие грани дугой, но выдержала. Испаряя все живое внутри. -Что не в силах повторить это снова. Снова. И снова. — ведь он чертов псих, долбаный ублюдок, убийца и потрошитель, отправивший на свидание с хохочущими богами не один десяток душ. Кто-то всерьез считает, что с психикой человека в таком случае ничего не происходит? Что хватит одного лишь самообладания, чтобы сдержать все это дерьмо внутри? Правда? Правда. Ведь тяжелые капли смолы, которые гешеанин ронял сейчас на лицо Клавир из раны в сердце были вовсе не кровью, а причиной, по которой ее стрелы ни при каких условиях не смогли бы ранить его, что заключалась отнюдь не в психологическом превосходстве Фортуны. Наоборот — он был намного ниже той грязи, которую сейчас демонстрировала эта воровка. А все прочее — фикция. Пустая оболочка. Мягкий плед любящего наставника. Своеобразная дань академии. В истине своей пустое равнодушие.

Обыденность. Как само собой разумеющееся.

-Но не важно кто я. Важно кто ты. — Ион не отпускал добычу. Ювелирно давя цель ногой, он не терял бдительности и позволял тонкой струе воздуха проникать в ее организм, одновременно с тем пресекая любые попытки сопротивления весом собственного тела и убеждающей особенностью базеларда, чей острый кончик сейчас блуждал по заляпанным блевотой губам. О, он вовсе не хотел ее убивать! Наоборот, здесь и сейчас, эта мразь становилась для него самым дорогим человеком в академии, ведь он делился с ней частью себя. Самым сокровенным. Оберегаемым ото всех. Нежным и преданным. Той черной субстанцией, что она по неосмотрительности пустила ему из одеревенелой плоти:

-Грязная хамка. Жалкая воровка. Настоящая убийца. Хотела уничтожить меня? Представляла как я загибаюсь в агонии и улыбалась этому, правда? Я видел это в твоих глазах. Но я не заберу твою жизнь в ответ. Нееет. Я просто буду иметь на нее право. Как на свою собственность. Вещь. Которая сделает все что я захочу. И когда я позову ее — придет ко мне как верная собака. Потому что с тебя теперь должок, сладкая. Но это будет наш маленький секрет, правда? — отпустив наконец Клавир, Ион отступил на шаг, осматриваясь. Крохотный всхлип, шумное дыхание и целый океан вязкой тишины. На глаза незамедлительно попался крохотный нож воровки. Приблизился. Конфисковал.

Он поделится тем, что вернет к ней жажду жизни. Заставит раз за разом подниматься с колен, выжить здесь и сейчас, завтра, послезавтра и всегда, остаться в академии, выучиться и стать одной из лучших. Ничего и никого не бояться. Никогда. Никого, кроме одного человека, того самого, кто даст ей эту силу, цель, такую чистую, непорочную, искреннюю — Иона Фортуны.

-Тсс. — приложив измазанный ее слюной палец к губам, Джин облизал его и аккуратно прикрыл за собой дверь, оставляя Клавир в ее смрадном одиночестве. До новых незабываемых встреч.

Он поделится с ней своей ненавистью.

На мой последний вздох.
Ко мне явился бог.
И он мне сказал: стыдно кем ты стал.
И дьявол вслед за ним, рассеяв едкий дым,
Мне мораль прочел, что он ни причем.

14 98

Мастер игры:

Заявка на взаимодействие с:

Маленький нож в количестве x1 (взятие);

была одобрена.

Внимание! Не пишите на этот аккаунт, администрация на него не заходит. Он создан лишь в технических целях для добавления Мастера в события.
Game Master

15 7 816

Re: Хлеб и стекло. Осколки голодных надежд.

Удар о холодные плиты выбил последние остатки воздуха из легких Клевер, которые она с таким трудом собирала последние несколько минут. Одно движение крепкой руки, клещами сомкнувшейся на ноге бродяжки, и весь её запал стих, сминаемый надрывным кашлем. В невыносимо болезненном вскрике. В последнем вздохе. Разбитые нос и губа породили немедленно хлынувших кровавых червей, сплетающихся в затейливый узор с засохшими корками на лице. Еще один удар, чрезмерно сильный, яростный, резкий, пришелся Клевер по ребрам, заставляя выворачиваться лицом к самому страшному чудовищу, которое она видела за всю свою жизнь. Самому отвратительному существу на всём белом свете. Как квинтэссенция порождений Тьмы — особняком стоял он, пылающий силой своей необузданной жестокости.

Клевер ощутила невыносимую боль в руке, когда начищенный ботинок мужчины пригвоздил ладонь к полу. Еще пытаясь в тщетных попытках вырвать руку, поняла, что пальцы начинают неметь, покрываясь жалящими до рези иглами; но в тот же миг ощутила, как горло сдавливает, вжимая в холодный, безмолвный камень, вторая нога. Свободной рукой Клевер еще пыталась убрать угрожающую её жизни опасность, но пальцы лишь соскальзывали, не принося никаких результатов. Из глаз брызнули слезы, густыми потоками закрывая взор, щекоча кожу, падали к ушам, заливая их обжигающими потоками. Она хотела крикнуть, позвать на помощь, но из горла доносился лишь скулеж побитой суки, понимающей, что весь её выводок уже раздавлен, а сама её шкура будет продана за пару медяков. Нелепая смерть за пару булок.

И он заговорил. Будто змея, выплёвывающая яд, комки слизи, грязной трухи, он наполнял воздух словами, тяжелыми и гнилыми, многократно усиленными высокими сводчатыми потолками с резными арками, а еле уловимое эхо доносило до ушей единственного слушателя отголоски... Чего? Злобы? Боли? Гнева? "Прошу... Пожалуйста... Солар! Терракус! Боги, молю... хватит!" — Она рыдала, захлебывалась соплями, пыталась найти глоток воздуха, но получала лишь жалкие крохи, позволяющие ей быть в сознании и вынуждающие слышать это.

Испытывала ли Клев вообще страх до сего момента? Настолько сильный ужас? Она впервые столкнулась лицом к лицу с глазами убийцы. Да, она долгие годы жила в трущобах, пряталась средь теней, таилась от шорохов и людского внимания. Да, она пережила нападения, наказания, праведный гнев. Она своими глазами видела умирающих в сточных канавах людей, своими руками убивала живых существ. Но никогда до селе она не видела настоящую угрозу, первобытный страх не охватывал её так мощно, будто жаждущий ласки любовник, сминая в объятиях, ломая ребра, пробираясь в нутро. Но сейчас ей лишь оставалось принять эту любовь в себя и быть наполненной ею до краёв, выплескивая сгустки его безумия, которые она принимала за безэмоциональную холодность.

Могильной плитой нога мужчины продолжала давить её, как гнилой фрукт под ногами, в надежде увидеть брызнувшую во все стороны кашицу её дерьма. Разрезая плоть её губ стальным острием базеларда, он заставлял её раздирать ссохшиеся губы, разрывая багряную рану в чрево её глотки. Нет, он не ранил её, но кровь из разбитой губы алыми каплями касалась стали, орошала безупречную гладь, отражалась многократно в отполированных гранях, как и страх в её глаза, как ужас, туманящий её рассудок, выводя на новый виток самосознания. Она слышала треск, тонкий, безвольный писк трещащей по швам незыблемости её существования, беспечности жизни, которую она растрачивала так бездарно, без сожалений отдавая минуты своего бытия, словно бросала цветы в печь, смотря как они сгорают дотла. Она хотела смерти, желала её так сильно, как мужчина желает женщину, мечтая слиться с нею в единое, вонзиться в беспамятство и перестать существовать. До сегодняшнего дня. До того, как взглянула в эти янтарные глаза, наполненные живительным пламенем смерти. Он был её воплощением. Её страхами. Её болью и сожалением. Он был конечной целью. И цветами. И печью.

Прожилки в её глазах становились явственно красными, где-то лопались сосуды, заполняя белки кровавыми брызгами. "Как? Как эта тварь узнала?.." — От резкого движения его ноги, сошедшей с шеи, Клевер закашлялась, перевернувшись на бок, сжимаясь, подтягивая ноги к груди и скуля. Искалеченная рука, на которой стоял мужчина, пульсировала, медленно восстанавливая чувствительность, но бродяжка этого не чувствовала, хотя инстинктивно прижимала её к груди. Жадными глотками она впихивала в легкие воздух, заставляя внутренние органы болезненно расширяться, разрывая грудь.

Скрежет металла в углу подсказал, что демон забрал её единственную игрушку, на которую она рассчитывала, как на быстрый выход. Её нож. Её жизнь. Он забрал у неё все: её оружие, её слезы и крики, её душу. Он вырвал всё это из вспоротой грудины, на последок плюнув туда, почти также, как сделала она ранее. Но если её плевок коснулся лишь кожи, то его "подарок" прошёл её насквозь, оставляя оплавленные края зудящих ран восемнадцатилетнего существования девушки по имени Клавир.

В комнате раздался глухой удар прикрываемой двери, отрезая помещение от света. Клев продолжала скулить и плакать, но не кричать. Нет. Последние мгновения в его присутствии что-то зародили у неё внутри. Пока она еще не знала, что это, не могла дать определение тому, что родилось из наполнившей её желчи подаренной мужчиной, но оно не затухало. Билось, словно вытащенная на сушу рыбка, неистово, еще не понимая, что рождаться внутри такой, как Клавир, не стоило. Выждав еще с полчаса, когда в глазах уже не осталось слез, девушка с трудом перевернулась на живот. Несколько раз безуспешно попыталась поднять искалеченное тело, лишь за тем, чтобы неустойчиво встать на четвереньки. Словно слепой новорожденный котёнок, она двинулась в том направлении, где, как помнила, была дверь. "Надо идти... Я не сдохну здесь. Не дождешься!" — подбадривая себя девушка, шатаясь, постоянно падая, но вновь поднимаясь, приближалась к створке. Пальцы с трудом зацепились за древесную твердь, собрав под ногти изрядное количество острых заноз. Оглушающий скрип последовал за громким вхлипом-стоном, сопровождаемым открытием двери в освещенную факелами комнату. Посреди неё, нетронутая, лежала буханка хлеба.

Вскинув голову к потолку, выгнувшись, она закричала. Без излишеств, словно срывая последние хлипкие засовы, выплёскивая в этом громком, животном вое всю скопившуюся боль, всю ярость, ненависть, жалость, страх. Всё то, что в неё впихнул неизвестный. Она упала, без сил распластавшись на полу. Вдох. Задержать дыхание. Выдох. Голова кружилась, картинка перед глазами плыла, но треклятая буханка хлеба, словно священная, была подсвечена со всех сторон, манила, будто оазис в пустыне, предлагая себя испить. Такая беззащитная, невинная и скромная — не хлеб, а выдроченая дочка мельника. С трудом подтягивая себя руками, цепляясь за щели между плитами пола, Клевер протащила своё тело ближе. "Почему он не забрал её у меня, как и всё остальное? Почему?!" — думала бродяжка, хватаясь за черствую, грязную, помятую буханку хлеба. — "С меня должок, дядь. И я его верну во стократ ценней." — Зубы сомкнулись на румяном боку, выдирая рваный кусок хлеба. Давясь новой волной слез, расслабленная, в блаженном неистовстве своей радости, смешивая мякишь с собственной влагой, глотала его, пропуская в разодранное горло. Она была пуста. И легка. И это было славное, ой какое славное ощущение!

Закончив с заслуженной трапезой, с этой подачкой, забытой безумцем, Клевер с трудом поднялась на ноги. Дойдя до стены, держась за неё, начался невыносимо долгий путь в собственную комнату. Слова ублюдка отдавались в её голове, сворачивались в тугой узел, намертво впечатываясь в сознание. "Вещь". "Собственность". "Верная собака". "Важно, кто ты".

"И.. кто же я?..." — Это Клевер лишь предстояло узнать намного, намного позже.